Category: праздники

Category was added automatically. Read all entries about "праздники".

летчик

Илья Кормильцев (в день рождения поэта)


ПАРКЕТ


у них был паркет зеркальный как лед
густой как смола сосны
и младший в семье строил замки на нем
поджидая прихода весны
и весна пришла и в карманах его
завелся различный сор
номера телефонов а табачной трухе
он их прятал как опытный вор
но мать находила чутьем матерей
и мать говорила: не смей!
она помнила как она строила дом
и чего это стоило ей
как холодом опытных женских рук
касалась реки перемен
чтоб сковал ее прочный зеркальный паркет
опора для будущих стен
а он приносил чужое тепло
и швырял его словно рюкзак
на хрупкую льдину и кожа ее
превращалась в грубый наждак
и тонкая трещина в нить толщиной
в любимом ее январе»
а он наслаждался весенним теплом
и думал о летней жаре
а он говорил: иди сюда мать
и встань на моей стороне!
и пытаясь ее рассмешить он играл
на трещине как на струне
но она слишком долго лелеяла гнев -
в клетке лжи томившийся зверь -
и она выходила из комнаты вон
захлопнув с грохотом дверь
от стука дверей росла полынья
и падала прочность льда
и ждавшая долго свободы и дня
на свет появилась вода
и дом их распался и их понесло
чем далее тем быстрей
и даже отец который молчал
оказался на льдине своей
и мать кричала отчаяньем рук
проклиная течение вод
ты ослушался сын! впереди водопад!
ты слышишь как он ревет?
а он улыбаясь пел ей в ответ
посмотри как красив водопад!
он один для нас с тобой и для всех
и никто в том не виноват
у них был паркет зеркальный как лед
густой как смола сосны
и младший в семье строил замки на нем
поджидая прихода весны
и весна пришла и с большой высоты
скинула хрупкость их тел
но кто-то падал а кто-то летел
кто-то падал а кто-то летел

отсюда:
https://libking.ru/books/poetry-/poetry/207529-ilya-kormiltsev-stihi.html#book
достопамятная книжка стихов И. Кормильцева с иллюстрациями В. Бутусова(!) (Свердовск, 1990)
летчик

Евгений Туренко (в день рождения поэта)

***
И до смеха недотрога,
жалость натощак,
откровенно одиноко,
ладно, что и так —
до святого и слепого
снежно и свежо.
А живешь, конечно, плохо,
то есть хорошо.

Песенка

Истекут пылинки лет
или - неолит.
Относительно до нет
небо не болит.

Выйдет эхо по грибы -
ни себе зима!
Неужели жили мы?
Ни "ау", ни "а"...
(1999)

КОЛЫБЕЛЬНАЯ
На фоне мерзлоты
чужого октября
слоняются менты,
по фене говоря,

и падает число
на каждое вчера,
где не было давно
ни одного мента.

Менты, менты, менты,
менты по всей земле,
на фоне мерзлоты
по фене – в октябре

скитаются по дню,
сбредаются к УПИ...
Я молча говорю:
– Так не бывает. Спи.
(2004)

* * *
Не пытаюсь, не кляну,
Помню и смотрю,
И люблю тебя одну,
Милую свою,

Невозможно и нельзя
Зная про себя...
И червивей, чем земля,
Родина моя.
(2006)

* * *
Натыкается посох на свет,
спотыкается взгляд о подвох.
Не скопить легкомысленных крох,
и не вымолвишь эхо вослед.

Но змеиная жалость черна,
и подлунные воды легки.
А в конце есть ответ и судьба...
Я устану - а ты отдохни.
летчик

Игорь Шкляревский

Весёлое воспоминание, 1954 год

Солнце… грачиные дни.
Скрежет и блеск ледохода.
В школу идти неохота,
хоть на верёвке тяни.
Лежим на крыше сарая,
белые кольца дыма
пальцами протыкая,
скоро 1 мая! 9 мая!
А Вадим пребывает в печали,
наколол на руке якорёк
и уже никогда он не станет шпионом.
Можно стать чемпионом
или даже Героем труда,
но шпионом уже никогда.
Можно взглядом предметы сдвигать,
если стол с незаметным наклоном,
но шпионом ему не бывать.

последняя прижизненная подборка в журнале "Знамя"
https://znamlit.ru/publication.php?id=8028

***

Донашиваю пиджаки, рубахи,
живу в каком-то полудетском страхе,
не умереть боюсь — боюсь не быть.
Донашиваю жизнь свою земную,
но мокрый клен и лужу золотую
так не умеет молодость любить.
(подборка и слова памяти поэта в "Новой газете":
https://novayagazeta.ru/articles/2021/09/08/ne-umeret-boius-boius-ne-byt?utm_referrer=https%3A%2F%2Fzen.yandex.com
летчик

Борис Рыжий (в день рождения поэта)

«Киндзмараули»

…Минуя свалки, ангелов, помойки,
больницы, тюрьмы, кладбища, заводы,
купив вина, пришёл я в парк осенний.
Сегодня день рожденья моего.
Ты жив ещё? Я жив, живу в Дербенте.
Мне двадцать два отныне. Это возраст,
в котором умер мой великий брат.
Вот, взял вина. И на скамейке пью
как пьяница последний, без закуски,
за тех, кого со мною рядом нет.
И за тебя, мой лучший адресат,
мой первый друг и, видимо, последний,
мешаю три глотка «Киндзмараули»
с венозной кровью,
с ямбом пятистопным.
И сердце трижды —
о сосуд скудельный! —
не кровью наполняется, а спиртом,
и трижды робко гонит белый ямб:
киндзмараули — тук — киндзмараули.

отсюда
https://magazines.gorky.media/znamia/2004/1/kogda-b-dusha-mogla-prostit-sebya.html
летчик

Александр Петрушкин (в день рождения поэта)

* * *
В начале я — отцу,
затем — отец,
что растворился
средь своих колец,

бегуших по
отсутствующего глади
при каждом в камень
падающем взгляде.

Так бабочка
касается лица,
в котором нет
[и не было] отца,

но лишь — круги
от всех ее рождений
и скважина,
и ключ от беглеца.

СНЕГОПАД
Не тяжелей метель дороги лошадиной,
но проще, чем врастать в морозы над собой —
растет из веток снег большой и неделимый,
качая воробьиной, горячей головой.

Так утерявший свет руками по тьме водит
и судорогой сводит в дорогу стыдобу
и крошит свет на свет, упавший на пороге:
не надрезай его — я все тебе верну.

отсюда
https://magazines.gorky.media/ra/2020/2/stihi-2019-goda.html
летчик

Юрий Казарин, в день рождения поэта

***

Из первых глаз, из первых рук,
из первых уст, из первой бездны —
и взгляд звезды, и снег, и звук,
и сны — ужасны и чудесны.
Как будто я остался здесь,
где все как Бог мерцает взглядом,
и на земле бываю — весь —
Его ответным снегопадом.

*
Всё, что воздух услышал от птицы,
он расскажет тебе и траве
перед тем, как опять раствориться
в невозможной своей синеве.

Здравствуй, воздух. Я небу послушный,
но тяжелый, чтоб было трудней
отделять от лазури воздушной
шум неведомой речи твоей.

отсюда
https://magazines.gorky.media/authors/k/yurij-kazarin
летчик

в день рождения Иосифа Бродского

Евгений Рейн
"АРАРАТ"

Год шестьдесят второй. Москва и Святки,
мы вместе в ресторане "Арарат",
что на Неглинной был в те времена.
Его уже преследовали. Он
в Москву приехал, чтобы уберечься.
Но уберечься - выше наших сил.
Какое-то армянское сациви,
чанахи суп, сулгуни сыр, лаваш...
На нем табачная простая "тройка" -
пиджак, жилет да итальянский галстук,
что подарил я из последних сил.
А публика вокруг - что говорить?
Московские армяне - все в дакроне,
в австрийской обуви, а на груди - нейлон.
Он говорил: "В шашлычной будет лучше".
Но я повел в знакомый "Арарат".
Он рыжеват еще, и на лице
нет той печати, что потом возникла, -
печати гениальности. Еще
оно сквозит еврейской простотою
и скромностью такого неофита,
что в этом "Арарате" не бывал.
Его преследует подонок Лернер -
мой профсоюзный босс по Техноложке.
И впереди процесс, с которого и начался
подъем. Ну, а пока армянское сациви,
сулгуни сыр, чанахи - жирный суп.
Он говорит, что главное - замах,
масштаб, замысленный, произведенья.
Потом Ахматова все это подтвердит.
Вдвоем за столиком, а третье место пусто.
И вот подходит к нам официант,
подводит человека в грубой робе:
"Подвиньтесь". - Подвигаемся, а третий
садится скромно в самый уголок.
И долго-долго пялится в меню.
На нем костюм из самой бедной шерсти,
крестьянский свитер, грубые ботинки,
и видно, что ему не по себе.
"Да он впервые в этом заведенье", -
решает Бродский, я согласен с ним.
На нас он смотрит как на мильонеров,
и просит сыр сулгуни и харчо.
И вдруг решительно глядит на нас.
"Откуда вы?" - "Да мы из Ленинграда". -
"А я из Дилижана, вот дела!"
И Бродский вдруг добреет. Долгий взгляд
его протяжных глаз вдвойне добреет:
"Ну, как там Дилижан? Что Дилижан?" -
"А в Дилижане вот совсем неплохо.
Москва - вот ужас. Потерялся я.
Не ем вторые сутки. Еле-еле
нашел тут ресторанчик "Арарат". -
"Пока не принесли вам - вот сациви,
сулгуни - вот, ты угощайся, друг.
Как звать тебя?" - "Ашот". -
"А нас - Евгений, Иосиф,
мы тут тоже ни при чем".
Вокруг кипит армянское веселье,
туда-сюда шампанское летает,
икру разносят в мисочках цветных.
И Бродскому не по душе все это:
"Я говорил - в шашлычную" - "Ну, что же,
в другой-то раз в шашлычную пойдем".
И вдруг Ашот резиновую сумку
каким-то беглым жестом открывает
и достает бутылку коньяку.
"Из Дилижана. Вы не осудите!"
Не осуждаем мы, и вот как раз
янтарный зной бежит по нашим жилам,
и спутник мой преображен уже.
И на лице чудесно проступает
все то, что в нем таится: гениальность
и будущее. Череп обтянулся,
и заострились скулы, рот запал,
и полысела навзничь голова.
Кругом содом армянский. Кто-то слева
нам присылает вермута бутылку,
мы отсылаем "Айгешат" - свою.
Но Бродскому не нравится все это,
ему лишь третий лишний по душе.
А время у двенадцати, и нам
пора теперь подумать о ночлеге.
"У Ардовых, быть может?" - "Может быть".
Коньяк закончен. И Ашот считает
свои рубли, официант подходит,
берет брезгливо, да и мы свой счет
оплачиваем и встаем со стульев.
И тут Ашот протягивает руку
не мне, а Бродскому. И Бродский долго-долго
ее сжимает, и Ашот уходит.
Тогда и мы выходим в гардероб.
Метель в Москве, и огоньки на елках -
все впереди. Год шестьдесят второй.
И вот, пока мы едем на метро,
вдруг Бродский говорит:
"Се человек!"

отсюда
http://www.vavilon.ru/texts/prim/rein1-3.html
летчик

Виталий Кальпиди (в день рождения поэта)

О, САД

О, хорошо в саду моих
возвышенных обид
на этот мир, что на двоих
таинственно накрыт,

сесть в одиночку и цедить
смородиновый чай
и за полевками следить
повымершими, чай.

Сад изумительных обид,
печаловый мой сад,
жуками жуткими набит
и осами усат,

а паутина на траве
сладка и солона:
она внутри и даже вне -
как девственниц слюна.

Сухой травы мемориал -
обида на закат,
что он внезапно умирал
сто тысяч раз подряд.

Обида за любовь и за
отсутствие любви -
росы внезрачная слеза,
что выпукла в пыли.

О, в честь Бараташвили Н.
синеет соль небес,
и поднимается с колен
на них упавший лес.

На клумбе мусора трещит
свекольная ботва,
там кормится пернатый жид
и прочая братва.

А в километре надо мной
есть спальня для стрижей -
намек обиды, что страной
пренебрегли моей...

Обида на тебя, дружок,
на дочь, на мать, на смерть,
чей умозрительный кружок
не завершен на треть -

всего лишь шурканье ресниц,
не слышимое нам,
и разве что еще синиц
шептанье по утрам,

что умираем, чтобы стать
прекраснее, когда
вернемся снова умирать,
не ведая стыда

за возвращенье в этот сад,
где будем ввечеру,
следить, как нимбы ангелят
вращают мошкару.

О, сад - обида и тоска,
обида и тоска -
построен на сухом песке
из влажного песка...

отсюда
http://www.vavilon.ru/texts/prim/kalpidi1-13.html
летчик

Наталия Санникова (в день рождения поэта)

***
И вот восходит звезда и поет во тьму.
– Кому ты поешь? – я спрашиваю. «Никому.
Это мое, присущее, музыка сфер.
Ты – родилась и выросла в СССР,
мама твоя – комсомолия, папа – свердловский рок,
дороги твои на запад, окна все – на восток,
ты в них видишь меня, говоришь со мной –
отвечай: хорошо ли тебе одной?»
Что я отвечу звезде, если все – тщета:
совесть, любовь, истина, красота…
Если три четверти жизни живешь во тьме,
если детей родишь, чтоб отдать зиме,
если вдыхаешь воздух, а в нем зола,
нет той страны, которая родила,
правды нет на земле и покоя нет.
Плохо ли мне одной? Не скажу, мой свет.
Может быть, до меня и не было ничего,
мыслю сей мир и так же убью его.
«Нет, – говорит звезда, – ты не поняла.
Ты же спала, а я тут всегда была.
Я никому пою, я для всех горю,
но только с тобой отныне я говорю.
Слышишь меня?» – говорит, говорит, поет.
Солнце встает, – отвечаю, – день настает.

из подборки
https://magazines.gorky.media/volga/2014/1/mozhno-li-tak-lyubit-i-dr.html