Category: праздники

Category was added automatically. Read all entries about "праздники".

летчик

Юрий Казарин, в день рождения поэта

***

Из первых глаз, из первых рук,
из первых уст, из первой бездны —
и взгляд звезды, и снег, и звук,
и сны — ужасны и чудесны.
Как будто я остался здесь,
где все как Бог мерцает взглядом,
и на земле бываю — весь —
Его ответным снегопадом.

*
Всё, что воздух услышал от птицы,
он расскажет тебе и траве
перед тем, как опять раствориться
в невозможной своей синеве.

Здравствуй, воздух. Я небу послушный,
но тяжелый, чтоб было трудней
отделять от лазури воздушной
шум неведомой речи твоей.

отсюда
https://magazines.gorky.media/authors/k/yurij-kazarin
летчик

в день рождения Иосифа Бродского

Евгений Рейн
"АРАРАТ"

Год шестьдесят второй. Москва и Святки,
мы вместе в ресторане "Арарат",
что на Неглинной был в те времена.
Его уже преследовали. Он
в Москву приехал, чтобы уберечься.
Но уберечься - выше наших сил.
Какое-то армянское сациви,
чанахи суп, сулгуни сыр, лаваш...
На нем табачная простая "тройка" -
пиджак, жилет да итальянский галстук,
что подарил я из последних сил.
А публика вокруг - что говорить?
Московские армяне - все в дакроне,
в австрийской обуви, а на груди - нейлон.
Он говорил: "В шашлычной будет лучше".
Но я повел в знакомый "Арарат".
Он рыжеват еще, и на лице
нет той печати, что потом возникла, -
печати гениальности. Еще
оно сквозит еврейской простотою
и скромностью такого неофита,
что в этом "Арарате" не бывал.
Его преследует подонок Лернер -
мой профсоюзный босс по Техноложке.
И впереди процесс, с которого и начался
подъем. Ну, а пока армянское сациви,
сулгуни сыр, чанахи - жирный суп.
Он говорит, что главное - замах,
масштаб, замысленный, произведенья.
Потом Ахматова все это подтвердит.
Вдвоем за столиком, а третье место пусто.
И вот подходит к нам официант,
подводит человека в грубой робе:
"Подвиньтесь". - Подвигаемся, а третий
садится скромно в самый уголок.
И долго-долго пялится в меню.
На нем костюм из самой бедной шерсти,
крестьянский свитер, грубые ботинки,
и видно, что ему не по себе.
"Да он впервые в этом заведенье", -
решает Бродский, я согласен с ним.
На нас он смотрит как на мильонеров,
и просит сыр сулгуни и харчо.
И вдруг решительно глядит на нас.
"Откуда вы?" - "Да мы из Ленинграда". -
"А я из Дилижана, вот дела!"
И Бродский вдруг добреет. Долгий взгляд
его протяжных глаз вдвойне добреет:
"Ну, как там Дилижан? Что Дилижан?" -
"А в Дилижане вот совсем неплохо.
Москва - вот ужас. Потерялся я.
Не ем вторые сутки. Еле-еле
нашел тут ресторанчик "Арарат". -
"Пока не принесли вам - вот сациви,
сулгуни - вот, ты угощайся, друг.
Как звать тебя?" - "Ашот". -
"А нас - Евгений, Иосиф,
мы тут тоже ни при чем".
Вокруг кипит армянское веселье,
туда-сюда шампанское летает,
икру разносят в мисочках цветных.
И Бродскому не по душе все это:
"Я говорил - в шашлычную" - "Ну, что же,
в другой-то раз в шашлычную пойдем".
И вдруг Ашот резиновую сумку
каким-то беглым жестом открывает
и достает бутылку коньяку.
"Из Дилижана. Вы не осудите!"
Не осуждаем мы, и вот как раз
янтарный зной бежит по нашим жилам,
и спутник мой преображен уже.
И на лице чудесно проступает
все то, что в нем таится: гениальность
и будущее. Череп обтянулся,
и заострились скулы, рот запал,
и полысела навзничь голова.
Кругом содом армянский. Кто-то слева
нам присылает вермута бутылку,
мы отсылаем "Айгешат" - свою.
Но Бродскому не нравится все это,
ему лишь третий лишний по душе.
А время у двенадцати, и нам
пора теперь подумать о ночлеге.
"У Ардовых, быть может?" - "Может быть".
Коньяк закончен. И Ашот считает
свои рубли, официант подходит,
берет брезгливо, да и мы свой счет
оплачиваем и встаем со стульев.
И тут Ашот протягивает руку
не мне, а Бродскому. И Бродский долго-долго
ее сжимает, и Ашот уходит.
Тогда и мы выходим в гардероб.
Метель в Москве, и огоньки на елках -
все впереди. Год шестьдесят второй.
И вот, пока мы едем на метро,
вдруг Бродский говорит:
"Се человек!"

отсюда
http://www.vavilon.ru/texts/prim/rein1-3.html
летчик

Виталий Кальпиди (в день рождения поэта)

О, САД

О, хорошо в саду моих
возвышенных обид
на этот мир, что на двоих
таинственно накрыт,

сесть в одиночку и цедить
смородиновый чай
и за полевками следить
повымершими, чай.

Сад изумительных обид,
печаловый мой сад,
жуками жуткими набит
и осами усат,

а паутина на траве
сладка и солона:
она внутри и даже вне -
как девственниц слюна.

Сухой травы мемориал -
обида на закат,
что он внезапно умирал
сто тысяч раз подряд.

Обида за любовь и за
отсутствие любви -
росы внезрачная слеза,
что выпукла в пыли.

О, в честь Бараташвили Н.
синеет соль небес,
и поднимается с колен
на них упавший лес.

На клумбе мусора трещит
свекольная ботва,
там кормится пернатый жид
и прочая братва.

А в километре надо мной
есть спальня для стрижей -
намек обиды, что страной
пренебрегли моей...

Обида на тебя, дружок,
на дочь, на мать, на смерть,
чей умозрительный кружок
не завершен на треть -

всего лишь шурканье ресниц,
не слышимое нам,
и разве что еще синиц
шептанье по утрам,

что умираем, чтобы стать
прекраснее, когда
вернемся снова умирать,
не ведая стыда

за возвращенье в этот сад,
где будем ввечеру,
следить, как нимбы ангелят
вращают мошкару.

О, сад - обида и тоска,
обида и тоска -
построен на сухом песке
из влажного песка...

отсюда
http://www.vavilon.ru/texts/prim/kalpidi1-13.html
летчик

Наталия Санникова (в день рождения поэта)

***
И вот восходит звезда и поет во тьму.
– Кому ты поешь? – я спрашиваю. «Никому.
Это мое, присущее, музыка сфер.
Ты – родилась и выросла в СССР,
мама твоя – комсомолия, папа – свердловский рок,
дороги твои на запад, окна все – на восток,
ты в них видишь меня, говоришь со мной –
отвечай: хорошо ли тебе одной?»
Что я отвечу звезде, если все – тщета:
совесть, любовь, истина, красота…
Если три четверти жизни живешь во тьме,
если детей родишь, чтоб отдать зиме,
если вдыхаешь воздух, а в нем зола,
нет той страны, которая родила,
правды нет на земле и покоя нет.
Плохо ли мне одной? Не скажу, мой свет.
Может быть, до меня и не было ничего,
мыслю сей мир и так же убью его.
«Нет, – говорит звезда, – ты не поняла.
Ты же спала, а я тут всегда была.
Я никому пою, я для всех горю,
но только с тобой отныне я говорю.
Слышишь меня?» – говорит, говорит, поет.
Солнце встает, – отвечаю, – день настает.

из подборки
https://magazines.gorky.media/volga/2014/1/mozhno-li-tak-lyubit-i-dr.html
летчик

Евгений Туренко

* * *
Светлое Христово Воскресенье.
Даль прозрачна, память не слышна,
а легка молитва во спасенье
и благословенна тишина.

Не печаль нигде на этом свете
наяву теперь и насовсем.
И живой Христос стоит на небе
и глядит в глаза тебе и всем.
летчик

Елена Кувшинникова (в день рождения поэта)

* * *
День долог, день долог.
А будет еще длинней.
Опустится полог
Из прожитых нами дней.

За тканью, за гранью
Сквозь черную ночь стыда
Спасеньем — посланьем
Мерцает одна звезда.

Сквозь утренний холод
Растет колокольный звон.
День долог, день долог…
А слышу: динь-дон, динь-дон…
летчик

Андрей Тавров (в день рождения поэта)

Борис и Глеб, страстотерпцы


Едва друг из-за друга выступая,
как сдвинутая карта иль страница
из-под страницы, смысл приоткрывая,
два всадника уходят из столицы.

Как будто сдвинули собою реку
и поле с черным деревом и птицей,
как будто бы пора открыться снегу
из-за горы и уток вереницы.

Как будто бы пора уже открыться
не только красной гриве из-за белой,
но высвободиться и проявиться
душе из-за натруженного тела.

Блаженной — из-за смертного, как роща,
как колокольня смотрит из-за клена,
мужчина из-за девы, как пороша
из-за окна, простор из-за полона.

Лучи к земле идут слегка наклонно,
вниз головой, как бабочка из темной
выходит куколки и как дитя из лона
приходит в мир прозрачный и огромный.

Два князя скачут, жизнью выступая
друг из-за друга, кровом из-за крова,
как кровь и роща, цветом совпадая
и телом отделяя речь от слова.

Так выступает смерть из краткой жизни
и небо из-за купола простого,
далекий брод из-за глубокой сини,
единорог из бора золотого.

Так едут пристальной стеклянной рощей,
и Днепр блестит, словно спина дракона.
Двоятся буквы, их сливает почерк,
и тень одна спускается со склона.

из подборки
https://magazines.gorky.media/ural/2012/11/iz-knigi-8220-chasoslov-ahashverosha-8221.html