Category: напитки

Category was added automatically. Read all entries about "напитки".

летчик

Александр Самойлов

Горя не будет

— Тяжелая картина, —
говорила бабушка 1918 года рождения
о некоторых кинофильмах.

Она была восьмым ребенком в семье.
Семеро умерло от голода.
Отца убили в гражданскую.
Мать опознала его по подмёткам.
Отчим был веселый.

— Фроська! — кричал. —
Мигом за водкой!
И горе тебе,
если самовар поспеет раньше!

Самовар не поспевал —
Фроська была быстрее,
потому что гнала на лошади.
Горя не было.

Потом у нее было три ребенка.
Отец первого погиб под Ленинградом.
Отец второго тоже где-то сгинул.
А третьего?

Её арестовали в 1947 году.
Не по политической статье.
За растрату.
А беременным срок могли скостить.
Ну она и забеременела.
Ну ей и скостили.
В свидетельстве о рождении дочери
в графе «Отец» — прочерк,
а в графе «Отчество» — Ивановна.

Зато никто из троих не умер в детстве.
Все прожили долгую дурацкую жизнь.
И никто из них
не смог пережить бабушку.
Она умерла в 87 лет.
В доме престарелых.

— Ну Фроська — думает отчим.
— Щас получишь!

— А вот я! — кричит она из-за двери.

Дверь распахивается.
Фроська с бутылкой водки.
Горя не будет.
летчик

(no subject)

* * *
1.
Не важно,
молод, или стар,
в корыстных шрамах и пустых
огонь-багор -
лишь бы нагар
знал, что – не выдашь…

Поостыв
в белёсой поросли ресниц
запропастившихся овец,
гулял в ночи своих частиц
огонь-изгой,
огонь-истец…

2.
«…а под ним ещё – свободнее,
и светлее, и безводнее,
и – последнее оно»
(О. Юрьев)

где ливней выдохлось вино
не воздуху ли всё равно
как бы сходящему с резьбы

чем дышит – кто с казалось бы
распознаваемым легко
злом золотых тех середин
не сладил

за последним кто бы
из небес
не уследил
летчик

(no subject)

* * *
снов – до утра, прощенья – до измены
всему и навсегда
проси

чтобы дождя восстали стены
друг друга пьют вода
и пыль, и хмель переступает через
разлитое вино

теперь ничто не почерпнёт ночей из
колодца твоего
летчик

Екатерина Симонова

Русский лубок
Елене Баянгуловой

милая моя, дорогая,
что сегодня на ужин?
ты же помнишь, что мне никто,
кроме тебя, не нужен?

разве только невкусные чипсы,
бутылочка пива, кусочек копченой рыбки,
хвост её так похож
на хвостик твоей улыбки.

как на русском лубке,
от тебя слева – кот чёрный, справа – кот серый,
каждый думает, как и всегда:
он единственный, то есть первый.

я запомню тебя вот такой,
не говоря, что запомню:
с тёплым пивом в руке –
как глаза твои, тёмным.

из подборки
https://magazines.gorky.media/volga/2021/7/russkij-lubok.html
летчик

в день рождения Иосифа Бродского

Евгений Рейн
"АРАРАТ"

Год шестьдесят второй. Москва и Святки,
мы вместе в ресторане "Арарат",
что на Неглинной был в те времена.
Его уже преследовали. Он
в Москву приехал, чтобы уберечься.
Но уберечься - выше наших сил.
Какое-то армянское сациви,
чанахи суп, сулгуни сыр, лаваш...
На нем табачная простая "тройка" -
пиджак, жилет да итальянский галстук,
что подарил я из последних сил.
А публика вокруг - что говорить?
Московские армяне - все в дакроне,
в австрийской обуви, а на груди - нейлон.
Он говорил: "В шашлычной будет лучше".
Но я повел в знакомый "Арарат".
Он рыжеват еще, и на лице
нет той печати, что потом возникла, -
печати гениальности. Еще
оно сквозит еврейской простотою
и скромностью такого неофита,
что в этом "Арарате" не бывал.
Его преследует подонок Лернер -
мой профсоюзный босс по Техноложке.
И впереди процесс, с которого и начался
подъем. Ну, а пока армянское сациви,
сулгуни сыр, чанахи - жирный суп.
Он говорит, что главное - замах,
масштаб, замысленный, произведенья.
Потом Ахматова все это подтвердит.
Вдвоем за столиком, а третье место пусто.
И вот подходит к нам официант,
подводит человека в грубой робе:
"Подвиньтесь". - Подвигаемся, а третий
садится скромно в самый уголок.
И долго-долго пялится в меню.
На нем костюм из самой бедной шерсти,
крестьянский свитер, грубые ботинки,
и видно, что ему не по себе.
"Да он впервые в этом заведенье", -
решает Бродский, я согласен с ним.
На нас он смотрит как на мильонеров,
и просит сыр сулгуни и харчо.
И вдруг решительно глядит на нас.
"Откуда вы?" - "Да мы из Ленинграда". -
"А я из Дилижана, вот дела!"
И Бродский вдруг добреет. Долгий взгляд
его протяжных глаз вдвойне добреет:
"Ну, как там Дилижан? Что Дилижан?" -
"А в Дилижане вот совсем неплохо.
Москва - вот ужас. Потерялся я.
Не ем вторые сутки. Еле-еле
нашел тут ресторанчик "Арарат". -
"Пока не принесли вам - вот сациви,
сулгуни - вот, ты угощайся, друг.
Как звать тебя?" - "Ашот". -
"А нас - Евгений, Иосиф,
мы тут тоже ни при чем".
Вокруг кипит армянское веселье,
туда-сюда шампанское летает,
икру разносят в мисочках цветных.
И Бродскому не по душе все это:
"Я говорил - в шашлычную" - "Ну, что же,
в другой-то раз в шашлычную пойдем".
И вдруг Ашот резиновую сумку
каким-то беглым жестом открывает
и достает бутылку коньяку.
"Из Дилижана. Вы не осудите!"
Не осуждаем мы, и вот как раз
янтарный зной бежит по нашим жилам,
и спутник мой преображен уже.
И на лице чудесно проступает
все то, что в нем таится: гениальность
и будущее. Череп обтянулся,
и заострились скулы, рот запал,
и полысела навзничь голова.
Кругом содом армянский. Кто-то слева
нам присылает вермута бутылку,
мы отсылаем "Айгешат" - свою.
Но Бродскому не нравится все это,
ему лишь третий лишний по душе.
А время у двенадцати, и нам
пора теперь подумать о ночлеге.
"У Ардовых, быть может?" - "Может быть".
Коньяк закончен. И Ашот считает
свои рубли, официант подходит,
берет брезгливо, да и мы свой счет
оплачиваем и встаем со стульев.
И тут Ашот протягивает руку
не мне, а Бродскому. И Бродский долго-долго
ее сжимает, и Ашот уходит.
Тогда и мы выходим в гардероб.
Метель в Москве, и огоньки на елках -
все впереди. Год шестьдесят второй.
И вот, пока мы едем на метро,
вдруг Бродский говорит:
"Се человек!"

отсюда
http://www.vavilon.ru/texts/prim/rein1-3.html
летчик

(no subject)

* * *
Звук недоказуемый, фальш-пробел,
недоскрипка,
полусмычок…

Что ли, зря ты в кружево проржавел –
потанцуй, жестяной волчок,
пустырей воронка…

Идя на дно,
машет кронам издалека
человек – оцифрованный, как вино,
припаркованный, как река…
летчик

(no subject)

* * *
Имени снега и цвета вина –
облако,
птичий лечебник:

выпиты реки – а чаша полна..

В масть себе в кронах вечерних
выбери, тёмная полоса,
птиц, помани нелюдимо
слабые крылья их, голоса,
чашу пронёсшие мимо…
летчик

(no subject)

* * *
Свету - в эти дебри нети, не умеючи,
как и нам – до звёзд…

Время там и прижилось по мелочи,
где себя за хвост
ловит, словно по дворам - метелица,
над столом – вино:
странствует,
смеётся,
не надеется…

- Как и нам дано.
летчик

Валерий Сосновский

Сон в летнюю ночь

Расплещет жаркое лето
Своё сухое вино.
Я не усну до рассвета,
Когда уже всё равно,
Когда молочного света
Потоки льются в окно,
И ты сидишь, неодета,
Как в итальянском кино.

Растает небо бесследно
В твоих зелёных глазах,
И сигарета безвредно
В руках рассыплется в прах,
А солнце бляхою медной
Повиснет на проводах,
Разогревая крещендо,
Что твой Илля-иль-Аллах

Пройдём, напялив панамы,
До Вознесенских ворот.
Какие смачные хамы
Сквозь майку чешут живот.
Какие томные дамы,
Какой вишнёвый компот!
На них глазеет упрямо
Осоловелый народ.

Чтоб не отправил на кичу
Нас милицейский наряд,
Мы соблюдаем приличья,
Подняв глаза наугад:
Перекликаясь по-птичьи,
Таджики красят фасад,
И на наречьи таджичьем
С висящих люлек свистят.

Гул колокольного звона
Лишь навевает тоску.
В тени роскошного клёна
Мы намахнём коньяку.
И сквозь тяжёлую крону
(Дай бог закончить строку)
Растаем в этой бездонной
Голубизне наверху.

Там ослепительно-яркий
И невесомый, как дым,
В жёлто-оранжевой арке
Воздел крыла херувим,
А город пыльный и жаркий,
Его дыханьем храним,
Скрываясь в злобе и мраке,
Стоит внизу, невредим.

Небесный пламень ярится,
И проступая в огне,
Летит ко мне колесница,
Илья-пророк в глубине:
Сверкают хищно зеницы,
Искрятся гривы коней…
Я не могу шевелиться,
Я замираю во сне.

Какое жаркое лето,
Какая горькая ложь!
Не дотянуть до рассвета,
Лелея сладкую дрожь,
Когда молочного света
Поток в гостиную вхож,
И ты сидишь, неодета,
И кофе утренний пьёшь

из подборки
https://45parallel.net/valeriy_sosnovskiy/sumerki/
летчик

(no subject)

* * *
Летала влага, мгла росла, как стог,
но подморозило, и видит Бог –
как пьют вино и выдыхают пар
ростовщики; как откупные – в дар
душа берёт, как память и жильё
распылены по странствиям её…