Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

летчик

Герман Власов

* * *

* * *
Они ушли, а я живу.
Пью кофе, белый хлеб жую,
ломаю сигарету.
Они — Наташа, Вова, Глеб —
едят другой, воздушный хлеб,
ведь их на свете нету.

Туман и ветер их паек,
а молния — что огонек
китайской зажигалки.
Им ландыши — одеколон,
как наволочка синий лен —
им хорошо, не жалко.

И лучше не могло и быть —
за пазухой у света жить,
в любое время года
витою ватою висеть,
не думать, что с утра надеть,
и не платить за воду.

А я, привязанный к земле,
рубли считаю на столе,
живу, наверно, сложно.
Своей не чувствуя вины,
я не завидую иным,
я — здесь, потрогать можно.

От чайника вдыхаю пар,
бензин, табачный перегар,
а стиснет горло снова, —
гляжу, как поступь их легка,
и называю облака:
Наташа, Глеб и Вова.

* * *
Где на ребяческие козни
и Юго-Запада дворы,
воспеты Левитанским поздним,
кивали желтые шары, –
когда вытягивал травинку
и приставлял её к зубам,
я муравьиную тропинку,
боясь, прокладывал в себя.

Не муравьиного укуса
из темной земляной трухи, –
но флейту травяного вкуса,
в какую верят пастухи
я в руки получил… Но нет же:
я помню утро февраля,
где верховодит ряд сольфеджий
и клавиш фабрики Заря.

Я заплатил занятий цену
за музыки живую весть.
Но если мир – немая сцена:
зачем травинку было есть?

отсюда
http://gostinaya.net/?author=361
летчик

в день рождения Иосифа Бродского

Евгений Рейн
"АРАРАТ"

Год шестьдесят второй. Москва и Святки,
мы вместе в ресторане "Арарат",
что на Неглинной был в те времена.
Его уже преследовали. Он
в Москву приехал, чтобы уберечься.
Но уберечься - выше наших сил.
Какое-то армянское сациви,
чанахи суп, сулгуни сыр, лаваш...
На нем табачная простая "тройка" -
пиджак, жилет да итальянский галстук,
что подарил я из последних сил.
А публика вокруг - что говорить?
Московские армяне - все в дакроне,
в австрийской обуви, а на груди - нейлон.
Он говорил: "В шашлычной будет лучше".
Но я повел в знакомый "Арарат".
Он рыжеват еще, и на лице
нет той печати, что потом возникла, -
печати гениальности. Еще
оно сквозит еврейской простотою
и скромностью такого неофита,
что в этом "Арарате" не бывал.
Его преследует подонок Лернер -
мой профсоюзный босс по Техноложке.
И впереди процесс, с которого и начался
подъем. Ну, а пока армянское сациви,
сулгуни сыр, чанахи - жирный суп.
Он говорит, что главное - замах,
масштаб, замысленный, произведенья.
Потом Ахматова все это подтвердит.
Вдвоем за столиком, а третье место пусто.
И вот подходит к нам официант,
подводит человека в грубой робе:
"Подвиньтесь". - Подвигаемся, а третий
садится скромно в самый уголок.
И долго-долго пялится в меню.
На нем костюм из самой бедной шерсти,
крестьянский свитер, грубые ботинки,
и видно, что ему не по себе.
"Да он впервые в этом заведенье", -
решает Бродский, я согласен с ним.
На нас он смотрит как на мильонеров,
и просит сыр сулгуни и харчо.
И вдруг решительно глядит на нас.
"Откуда вы?" - "Да мы из Ленинграда". -
"А я из Дилижана, вот дела!"
И Бродский вдруг добреет. Долгий взгляд
его протяжных глаз вдвойне добреет:
"Ну, как там Дилижан? Что Дилижан?" -
"А в Дилижане вот совсем неплохо.
Москва - вот ужас. Потерялся я.
Не ем вторые сутки. Еле-еле
нашел тут ресторанчик "Арарат". -
"Пока не принесли вам - вот сациви,
сулгуни - вот, ты угощайся, друг.
Как звать тебя?" - "Ашот". -
"А нас - Евгений, Иосиф,
мы тут тоже ни при чем".
Вокруг кипит армянское веселье,
туда-сюда шампанское летает,
икру разносят в мисочках цветных.
И Бродскому не по душе все это:
"Я говорил - в шашлычную" - "Ну, что же,
в другой-то раз в шашлычную пойдем".
И вдруг Ашот резиновую сумку
каким-то беглым жестом открывает
и достает бутылку коньяку.
"Из Дилижана. Вы не осудите!"
Не осуждаем мы, и вот как раз
янтарный зной бежит по нашим жилам,
и спутник мой преображен уже.
И на лице чудесно проступает
все то, что в нем таится: гениальность
и будущее. Череп обтянулся,
и заострились скулы, рот запал,
и полысела навзничь голова.
Кругом содом армянский. Кто-то слева
нам присылает вермута бутылку,
мы отсылаем "Айгешат" - свою.
Но Бродскому не нравится все это,
ему лишь третий лишний по душе.
А время у двенадцати, и нам
пора теперь подумать о ночлеге.
"У Ардовых, быть может?" - "Может быть".
Коньяк закончен. И Ашот считает
свои рубли, официант подходит,
берет брезгливо, да и мы свой счет
оплачиваем и встаем со стульев.
И тут Ашот протягивает руку
не мне, а Бродскому. И Бродский долго-долго
ее сжимает, и Ашот уходит.
Тогда и мы выходим в гардероб.
Метель в Москве, и огоньки на елках -
все впереди. Год шестьдесят второй.
И вот, пока мы едем на метро,
вдруг Бродский говорит:
"Се человек!"

отсюда
http://www.vavilon.ru/texts/prim/rein1-3.html
летчик

(no subject)

* * *
…клён выживет – смерть улыбнётся, кроя
жемчужные клинья над ласточкой синей:
слеза – не обуза, и бездна твоя
не глубже ладоней, где в неводе линий –
кварталы могил и деревьев ряды,
копейка с гербом и копыто с подковой,
в ресницах алмаза, на пальцах воды -
лампадное масло и сахар кленовый…
летчик

(no subject)

* * *
Попечение печалям,
лунный фарт,
ночной улов –
чтоб вина испивший чаял,
знал вкусивший от хлебов:

сквозь каверны каравая
и свинцовые щиты
пустота снуёт, меняя
оболочки и черты…
летчик

(no subject)

* * *
Снег ничком –
в левкои и ковыли,
прах, рисующий ореол…

Что там зыблется, сыплется? – Соль земли,
самый тонкий её помол:
молоко, что высохло над губой,
и щепа со скрипичных дек…

На полёт, опалённый самим собой,
наложение кадра:
снег.
06.04.20
летчик

вдруг

НИКОЛАЙ ТИХОНОВ

* * *
Нет России, Европы и нет меня,
Меня тоже нет во мне –
И зверей убьют, и людей казнят,
И деревья сожгут в огне.

Не верить, поверить нашим дням,
Простить, оправдать – не простить,
Счастье нам, что дороги всегда по камням,
По цветам было б жутко идти.
начало 20-х

* * *
Потным штыком банку пробил,
Зажевали губы жёлтое сало,
Он себя и землю любил,
И ему показалось мало.

От моря до моря крестил дороги,
Жёлтое сало – как жёлтый сон,
А запаивал банку такой же двуногий,
Такой же не злой и рябой, как он.

Галдели бабы: зайди, пригожий!
Ворчали деды: погоди, погоди!
От моря до моря всё было то же,
Как ты ни пробуй, как ни ходи.

Язык по жестянке жадно бегал.
Не знает консервный заморский слуга,
Как можно любить эти комья снега,
Кривые цветы на колючих лугах.

А ударит буря или сабля положит, –
Покатится банка, за ней – голова.
Ну как рассказать, что всего дороже
Живая, впитавшая кровь трава.
1922
из подборки
https://45ll.net/nikolay_tikhonov/telo_brosili_v_dolgiy_gon/#potnym_shtykom_banku_probil
летчик

(no subject)

утро в кафе

свят обычай
дыхание царских свит
кофе перехватывает, ладонь
обнимает чашку – а небо спит
дирижаблями движимое в огонь
а пожарные выжили потому
что устав такой - и глядели вниз
с каланчи в кофейную полутьму
облучённых сот
закопчённых линз
балаганных радуг для бедняков
деревянных аэромаяков
довоенных метеоновостей
в уши не вернувшимся из гостей
летчик

(no subject)

* * *
Сразу за поднебесьями
гроз былых
звёзды: помни, что здесь они,
иглы их
золотые и острые,
прах – и смех,

хлеб да соль - високосные,
слаще всех.
летчик

(no subject)

Забрили

Живой волосок серебрится –
с чего ему тут?..

В расчёт ни базар, ни больница
тебя не берут –
прикидки, мол, у первогодка,
как сердцу рука – недальние;
рядом – высотка,
где мрак облака
ломает, как сахар кромешный,
как мёд кусковой –
гречишный,
языческий,
грешный,
безбожно живой…