Евгения Изварина (evizvarina) wrote,
Евгения Изварина
evizvarina

Андрей Тавров

Габриэль
                                        Габриэлле Хадинек

Не архангел — утка над черемухой,
выдох нужен, чтоб тебя создать
и разрушить, вновь вложить меж ребрами,
и утратить, и вернуть опять.

И не утку в свисте, а архангела
каждым мигом как с руки кормлю,
убиваю и рождаю заново,
неба смерть как жизнь боготворю.

Он стоит со лбом прямым, младенческим,
в волосах ракушки и ментол,
я ему не озеро — отечество,
я ему — колода, света ствол.

То-то неказист он светом связанным,
то-то губы тишиной полны.
В стратосфере шар плывет меж вязами
в речь неразрешенной немоты.

Я — один на всю безмерность мощного
бытия, как имя на бегу,
и творю Творца холмами, рощами,
и себя запомнить не могу.

Словно рвется грудь бомбардировщика
в небеса, куда нельзя войти,
собран ты из селезня и прочерка –
буква мира у тебя в горсти.

На бедре лег свет, и ты, страшилище,
с Троицей в заснеженной груди
вложишь грудь мою в свою, в святилище,
чтоб сияньем в перегной войти.

Что ни миг, все рушится и зыблется.
Ты жива в зазоре между двух,
и рождаются, и грушей сыплются,
возникают зрение и слух.

В хороводе у луча зернистого,
где тосканец ногу схоронил,
на пределе кости света чистого
ты стоишь средь водоросли сил.

Потому из тела рва могучего
мышцей света, буйволом луча
я восставлен в круге неба жгучего,
и дверная ручка горяча.

Захария

Бородатые ангелы, козлоногие города,
стекольщик Захария на горбу короб лучей унес.
В морге дева лежит на мраморе гола, горда
и состоит из холмов и слез, из холмов и слез.

Короб унес тишины, улей запретных снов,
и облетел, как шелковица осенью, до ребра,
до ствола, до себя, до Бога сирот и вдов
и стал как неба гора без горы, как неба гора.

Пахнет ментолом от рыжих волос, дождем,
ей сторож вставляет, сплошная слюна, дебил,
ее пятки розовы и слюдяным плащом
под ней шелест крыл, трущихся в хруст крыл.

А когда сложил немоту к Гавриила стопам,
из стекла родился верблюд и зверь Иоанн,
и пошел он окна стеклить слепым черепам,
чтобы свет в них струился, как солнце по куполам.

Вошел в один дом, видит — мертвая дева лежит,
между ног ее мальчик слепой, как слюна звезды,
и он любит ее и как снегопад дрожит,
и на мраморе буквы волос дрожат, как книги листы.

Что читаешь ты? — Иоанн ему говорит. —
Что за слово силишься одолеть,
и зачем эта мертвая дева в длину под тобой лежит,
словно выдоха клеть, с белым ангцем-выдохом клеть?

И берет их за руки, белых детей, и идут
в каналы и облака, в каналы и облака,
на холмы, где Захария плачет, где города умрут,
и дети поют, невидимые пока.

Человек — это мертвый лев, угол без стен.
Голова отсеченная — щедрее Божьей руки.
Человек состоит из сердца и двух колен,
из покаянного неба и гробовой доски.

отсюда
http://magazines.russ.ru/ural/2013/12/7t.html

Tags: поэты
Subscribe

  • (no subject)

    * * * Гранит ли тронула остриём весна? Друг друга ли, нелюдимы, ещё не встретившись, узнаём по неуверенности: со льдины свои ли – сняты и…

  • (no subject)

    Мои стихи в новом номере журнала "Волга" https://magazines.gorky.media/volga/2021/3/vzapuski-ne-probleski-li-odni.html Благодарность сердечная -…

  • (no subject)

    * * * Облаку дыр, холмику дат снись, пассажир - горше стократ сна своего… Трещиной в лёд впаян – кого время не ждёт.

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments