Габриэль Габриэлле Хадинек Не архангел — утка над черемухой, выдох нужен, чтоб тебя создать и разрушить, вновь вложить меж ребрами, и утратить, и вернуть опять. И не утку в свисте, а архангела каждым мигом как с руки кормлю, убиваю и рождаю заново, неба смерть как жизнь боготворю. Он стоит со лбом прямым, младенческим, в волосах ракушки и ментол, я ему не озеро — отечество, я ему — колода, света ствол. То-то неказист он светом связанным, то-то губы тишиной полны. В стратосфере шар плывет меж вязами в речь неразрешенной немоты. Я — один на всю безмерность мощного бытия, как имя на бегу, и творю Творца холмами, рощами, и себя запомнить не могу. Словно рвется грудь бомбардировщика в небеса, куда нельзя войти, собран ты из селезня и прочерка – буква мира у тебя в горсти. На бедре лег свет, и ты, страшилище, с Троицей в заснеженной груди вложишь грудь мою в свою, в святилище, чтоб сияньем в перегной войти. Что ни миг, все рушится и зыблется. Ты жива в зазоре между двух, и рождаются, и грушей сыплются, возникают зрение и слух. В хороводе у луча зернистого, где тосканец ногу схоронил, на пределе кости света чистого ты стоишь средь водоросли сил. Потому из тела рва могучего мышцей света, буйволом луча я восставлен в круге неба жгучего, и дверная ручка горяча. Захария Бородатые ангелы, козлоногие города, стекольщик Захария на горбу короб лучей унес. В морге дева лежит на мраморе гола, горда и состоит из холмов и слез, из холмов и слез. Короб унес тишины, улей запретных снов, и облетел, как шелковица осенью, до ребра, до ствола, до себя, до Бога сирот и вдов и стал как неба гора без горы, как неба гора. Пахнет ментолом от рыжих волос, дождем, ей сторож вставляет, сплошная слюна, дебил, ее пятки розовы и слюдяным плащом под ней шелест крыл, трущихся в хруст крыл. А когда сложил немоту к Гавриила стопам, из стекла родился верблюд и зверь Иоанн, и пошел он окна стеклить слепым черепам, чтобы свет в них струился, как солнце по куполам. Вошел в один дом, видит — мертвая дева лежит, между ног ее мальчик слепой, как слюна звезды, и он любит ее и как снегопад дрожит, и на мраморе буквы волос дрожат, как книги листы. Что читаешь ты? — Иоанн ему говорит. — Что за слово силишься одолеть, и зачем эта мертвая дева в длину под тобой лежит, словно выдоха клеть, с белым ангцем-выдохом клеть? И берет их за руки, белых детей, и идут в каналы и облака, в каналы и облака, на холмы, где Захария плачет, где города умрут, и дети поют, невидимые пока. Человек — это мертвый лев, угол без стен. Голова отсеченная — щедрее Божьей руки. Человек состоит из сердца и двух колен, из покаянного неба и гробовой доски. отсюда http://magazines.russ.ru/ural/2013/12/7t.html