*** Состригли снег с увесистых холмов, и те оцепенели осторожно. Их шелуху и кожу проводов еще вчера погладить было можно. Цела вода, а лопнули назло колеса капель в кислых оболочках. И мне не померещилось стекло, — я шёл к нему, как прима, на носочках. На коже уцелевшего лица ни родинки, но виден в полной мере мальчишка, ожидающий отца: кота в мешке, скелета в шифоньере. На запах он выходит голодать, так ужин достаётся по наследству. И мальчик ищет умершую мать в покойнице, уснувшей по соседству. Брюшные лабиринты как гробы, рубаха оттопырена на горле. На похороны — словно по грибы, когда глаза пускают в землю корни. Соринки слёз сметаются под стол, соседи затевают годовщину. Как здорово, что ты меня нашёл и сам придумал этому причину. *** Смех фонетически — Брюссель. А мыши — родственники крыш. Твоя рука ползёт, как сель, и ты щекотно говоришь. Гербарий выставлен в окне: шуршат ресницами глаза, поскольку ты моргаешь мне, тебе подмигивать нельзя. Лоснится снег — второй разряд. Любая варежка — Париж. И с крыш твои слова летят, как будто страусы без лыж. отсюда http://magazines.russ.ru/ural/2013/7/6k.html