Евгения Изварина (evizvarina) wrote,
Евгения Изварина
evizvarina

Поэту Андрею .Санникову сегодня - 50!


   



Не так уж и давно (мы помним это!) всему началом и всему ценой была она — Великая Победа. И мир спасённый, заново цветной, все помнил — но надеялся забыться, все испытав — хотел бы отмести золу. …И высоко летали птицы, и голубело облако в горсти, и обжигали брызги ледяные, и длинные лучи наискосок ложились на полотнища льняные: пайковые пиры, седой висок и рыжий локон, музыка из окон…
   Но время, превращенное в песок, в смешных часах наглядно убывает, и выцветает радуга в дыму, и пепел на полях не остывает, и снова нам — вставать по одному, чтоб только сгинуть заодно со всеми…
   Поэт, не возвращайся к этой теме! Недобрая примета — бормотать: «война, войны, войне…». А он — не слышит, и говорит как есть, и пеплом дышит, и хлипкую расшатывает гать, а что под ней — не видеть бы, не знать бы. Хотелось верить: заживет до свадьбы, хотелось бы наивней и добрей смотреть на жизнь и не тревожить рану…

— Я дальше пересказывать не стану, о чем же пишет Санников Андрей. (2005)

Прошло шесть лет. По-всякому бывало – словам, не утешающим нимало, назначен срок, но нет календаря – и ни одно не вычеркнуто: нечем былое крыть, и почерк изувечен, и только ноту с голоса беря – вернёшь земле молчание по чину, пустив по водам пепел словаря… (2011)

 

Андрей Санников

Из книги «Юношеские стихи» (1977 – 1980)

 * * *

Плоскодонка,

гружёная сиреневым булыжником.

Кто за вёслами? –

Не вижу.

 

Плоскодонка,

плывёт через ветхие волны.

Кто за вёслами? –

Не вспомнить.

 

Плоскодонка,

не отбрасывающая на воду тени.

Я за вёслами.

Белые гуси на юг над моей головой полетели.

 

 Из книги

Каменный хлеб (1985, 1988)

  ***
Тревога – это белый гвоздь любви,
который заколачивают в сердце.
Дыхание, проваливаясь сверху,
теряет очертания свои.

Любовь неназываемо страшна –
она как будто облучённый город.
И пахнет йодом порванное горло.
И речь мучительна и не слышна.

 

 Из книги «Прерафаэлит» (1999)

 * * *

Во тьме, но вогнутому дну,

в съедобных снах, с лицом в занозах -

я пересек свою страну

на деревянных паровозах,

 

засовывая по пути

ладонь в рентгеновские реки,

глотая горлом из горсти

пропромедоленные веки,

 

сжимая свой язык в зубах,

перемежаясь с дождевыми,

мыча и прижимая пах

за загородкой с ножевыми –

 

я рассчитался с неживыми.

 

 

* * *

Молитва молочных камней:

помилуй Господь и спаси от железных зрачков этой жизни.

Над рощей гораздо темней –

лишь светятся пепельным светом воздушные слизни.

 

И не прекращается вопль

граммофонный то справа то бабий то слева хрипящий.

И время открывшись как вонь

на стебле цветет мокроватой коричневой пастью.

 

Помилуй Господь и спаси.

 

 * * *

... Я не люблю - о ремесле. Но две

пугающие совпаденьем строчки

скорее говорят не о судьбе,

а говорят о медленной отсрочке.

 

Обилен Бог, а на миру - страшней.

Заглянешь в этот вытянутый воздух –

щепа на птичьих крыльях у теней,

летящих парой, но как будто - порознь.

 

Когда на небо смотришь, то глаза

его почти не видят - будто лопасть

проносится - а разглядеть нельзя –

и помнишь только тесноту и лёгкость.

 

***
Неимоверная тоска ночей.
Железный свет течёт из фонарей.
 
Любимая! Сегодня ты – зима.
Тряси за плечи мёрзлые дома.

Кричи и корчись. Звёзды, как ломы,
висят над нашим городом из тьмы.

 

* * *

Навылет пролетает самолёт

пустое небо. Выпавший пилот

как патефон о родине поёт

четыре километра напролёт.

 

А самолёт пропеллером мутит

как воду воздух сам себе летит

по небу мёртвых - слушая иврит –

туда где на балконе Бог стоит.

 

Господь возьмёт из воздуха его

пропеллер остановит у него:

«Все собрались и только одного

тебя мы ждали. Тише. Ничего».

 

Из книги «Подземный дирижабль» (2004)

 * * *

Как хорошо, когда в пустых лесах

летает улыбающийся страх

 

и под руку, как Блок и Гумилёв,

гуляют мертвецы среди стволов,

 

цитируют себя и, например,

про стихотворный говорят размер.

 

Во вторник страх мне вот что рассказал:

что книга есть не поезд, а вокзал,

 

где голос объявляет в микрофон,

какой состав и на какой перрон.

 

Как все куда-то кинутся бежать!

Начнут в дверях толкаться и визжать!

 

А выбегут – стоят в пустом лесу,

держа детей и вещи на весу.

  

* * *

В железных дурдомах,

где иней и солома,

где кожа, будто клей,

где снег сухой во рту, –

меня спасло одно:

предощущенье дома,

похожего на тот,

в котором я умру.

 

Когда моей рукой

мне кто-то резал вены,

когда вокруг, визжа,

откатывалась кровь,

когда напополам

распахивались двери –

я не нашёл свой дом

среди чужих домов.

 

В проломленных церквях,

в продавленных общагах,

в прокисших деревнях,

почти сходя с ума,

обнашиваясь и

слабея и нищая, –

я не нашёл свой дом,

впадая в дурдома.

 

Я помню этот дом

(а я его не видел,

он одинок, вокруг –

слюда или вода),

в который я войду

и никогда не выйду,

в котором я смогу

остаться навсегда.

 

 Из книги «Луна сломалась. Легкие стихи» (2006)

 * * *

белёсая зима невмоготы

окраина съедобные кусты

 

всё время непонятно что за свист

лимонно-жёлтый как бы сверху вниз

 

где ты жила? где я тебя любил?

Челябинск или кажется Тагил

  

Петр Ливнев (Империя)

            Памяти Гриши Алексеева

В холмистой печени на карих лошадях

смеркаясь едет инженер Арсеньев

в сопровожденьи глупых казаков

и маленькой беременной жены

 

из местных. Алкоголик Петр Ливнев

глядит в давно угасший телевизор

и изредка моргает (несинхронно,

отдельно левым глазом или правым).

 

В стеклянном телевизоре – темно,

но Петр Ливнев ждёт и не смыкает.

Дождь - все сильней. И вдруг по пищеводу

(в вагонах - свет) проносится курьерский,

ослепнув на мгновенье и оглохнув.

 

Стакан чуть дребезжит о подстаканник.

И запах – от изнанки скорлупы,

от кипятка и каменного угля.

 

Дождь всё фонит.

 

Астроном 2

 куда ты смотришь из трубы

на эту страшную Луну

 

и деревянные столбы

которые как в ту войну

 

урчит и свищет соловей

смеются женщины во сне

 

солдаты десяти кровей

стоят рядами на Луне

 

придёт затмение Луны

солдаты станут не видны

 

 Из книги «Ангельские письма» (2007)

Первое письмо. Евгению Туренко

 Где-то ночью книжка плачет,

очень хочет быть живой.

Вероятно – это мальчик

с повреждённой головой.

 

И кому он будет нужен,

если я умру возьму?

Типа кто обед и ужин

или денег даст ему?

 

Русская литература –

сумасшедшая жена.

В позапрошлом вышла, дура,

из девятого окна.

 

 Из книги

Мирись. Прощайся. Беспомощные стихи (2008)

 * * *

мне говорили что над головой

есть кто-то дополнительный живой

 

потом мне говорили что потом

он сообщит об этом т.е. о том

 

что чтобы я болел ну или врал

что чтобы жил где в общем ну Урал

 

и или плакал или много пил

и из двух окон голубей кормил

 

и умер и лежал четыре дня

что это он придумал для меня

 

 

 

 

 

 


Tags: поэты
Subscribe

  • экспромтом

    * не умножать печали постановил партком но снизу постучали отбойным молотком из переписки…

  • (no subject)

    * * * Что ни лицо – граница, иным – и свет не рад, что в зеркало глядится, апрельских автострад: в мерцающих бесцветно, волнистых, как табак,…

  • (no subject)

    * * * Снег ничком – в левкои и ковыли, прах, рисующий ореол… Что там зыблется, сыплется? – Соль земли, самый тонкий её помол: молоко, что…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment