July 25th, 2019

летчик

(no subject)

* * *
Ладонь в ладонь…

Занозы знают,
где иволги разбилась трель
на вздох и взмах; приподнимают
слова на вёслах колыбель
последних-первых снов – как с фронта
вестей (отложим на сейчас
несрочное) …вестей о ком-то,
слыхавшем иволгу лишь раз.
летчик

(no subject)

* * *
Склонялись по ветру ивы, по мглистым водам
нас написали - и отражения прочитали…
Отец не видел, кто крылья Икару подал,
одно из воска, другое из начертаний:
лети, тетеря, нашлись и тебя постарше -
что не вернулись к людям, остались в кронах
столетних ив – в переполненной ветром чаше
из рук любимых,
вчера ещё - незнакомых…
рыба моя

Гасан Гусейнов поделился стихотворением Е. Рейна


Ночь на китайской границе.

День растаял и выкипел. На «Жигулях» мы покинули Алма-Ату.
И жара залезла за сорок пять, и слюна запеклась во рту.
Был водитель наш поэт, и казах, и лихач. Он звался Мурат,
И теперь меня никакой чухломой о чучмеках не охмурят.

С нами третьей была подруга его, начинающий китаист.
Был всего лишь июль, но влетел в стекло пропыленный горячий лист.
Эту девушку звали так: Танакоз, - это значит Угольный Глаз.
По дороге нагнали мы бензовоз и заправились, и понеслась…

И подъехали мы к городочку Иссык, там, где в горы был поворот.
И услышал я грубый знакомый язык и увидел чужой народ.
Вечерело. Сиял Иссык под луной, и на улицах городка
то и дело слышалось «данке шен», «гуте нахт», что значит «пока».

Шли мужчины в отглаженных пиджаках, дети в гольфах и бантах шли…
Дойчланд, Дойчланд, ты все-таки в дураках. Дальше двинулись «Жигули».
Разожгли мы неяркий быстрый костер. Танакоз заварила чай.
Мы заели говядиной помидор. Я сказал, как бы невзначай:

«Ты, кто дышишь невнятно в этот огонь, покажись, раздели бастурму».
И в ответ он погладил мою ладонь, и ушел за костер во тьму.
Он спустился, по глине скользя, к ручью. «Ты вернешься?» - его я спросил, -
я тебя от тысячи отличу, я твоих двойников отшил.

Сколько раз подсылал ты фальшивую масть. Я был зол, но кончается злость.
И не надо вино и окурки красть, ты сегодня законный гость».
Он всплакнул в темноте, задохнулся, вздохнул, наш транзистор пролаял в ответ.
И тогда сказала мне Танакоз: «Это нам из Китая привет».

Ничего не добавила Танакоз, ничего не добавил Мурат.
Только слабоуклончивый, как наркоз, различил я лукавый взгляд.
Вот Большая Медведица – здесь она опрокинулась вниз башкой;
здесь другая, обманчивая страна, даже цвет у небес другой.

Это – жесткая Азия. Кто сказал, будто Азия – пух и шелк?
Конь монгола здесь тропы утрамбовал, и осман заточил клинок.
Упираясь задницей в талый лед, положив на Сибирь плечо,
обогретый, расслабленный, темный живот колыхала она горячо.

Протянулись медвежьи лапы сюда, и башка перевесилась вниз,
и в глазах зеленые полюса, словно Магнитогорск, зажглись.
И была в них сила, была печаль и усталая пелена.
Я увидел тебя и узнал тогда, перевернутая страна.

Что там перед тобою? Десяток лун? Индостана пещерный топор?
В черно-желтых проплешинах Мао Цзэдун вкось отводит тигриный взор.
Где-то там броненосные острова за Цусимой нас стерегут,
на Аляске арктическая сова… И тогда он сказал: «Я тут!»

Это тот, кто боялся к огню подойти, кто таился за нашей спиной,
кто за нами спешил, охраняя в пути, и стоял за чертою степной.
И теперь он вышел и сел к огню, отхлебнул из кружки коньяк.
Все предам, если надо, но сохраню то, что слышал, а слышал так:

«Подними-ка голову. Над тобой разбегается звездный газ,
вороненой воронкой стекает свет под разболтанный ватерпас.
То, что было, - случайный похмельный сон, малафья любовной игры.
Десять тысяч лет ушло под уклон в поднебесье Большой Горы.

Даже первый привал еще не разбит, и не пройден водораздел.
Сакья Муни на камне внизу сидит, на тропе стоит Агасфер.
Никогда не закладывай головы, ибо истинный путь далек.
Что за бедные знаки – Медведи, Львы? Где здесь Запад, почем Восток?

Приглядись, ты видишь? Всмотрись в зенит – там колышется тень свечи.
Это время раскачивает магнит и разбрасывает ключи.
Рассыпается замысел, что песок, горсткой падает на ладонь.
Если понял что-нибудь, то – молчок. Отойди, ничего не тронь.
Тот, кто пыль опрокинул в песочных часах, начал заново свой урок.
Только это пойми, остальное – прах, остальное пустой упрек».
(1982-1993)

I am

В день рождения Федора Черенкова

сегодня ему бы исполнилось 60 лет.

СтудентФедор
Фото Надиной группы в Московском Горном институте. Федор сидит вторым слева. Надя на снимке тоже присутствует.

Я не знал Федора лично, он был для меня футбольным кумиром, от него пришел ко мне до сих пор неизлечимый вирус болезни "Спартак". Судьба Федора стала очень важной составляющей моей внутренней жизни после нашего с Надей знакомства. Моя жена училась с Федей в одной группе (их две было таких) с первого курса до выпуска в Московском горном институте.
Когда-то я за одну ночь на горячих эмоциях печальных событий в жизни Федора написал рассказ. Он почти документальный, но имя главного героя решил изменить специально: чтобы направить судьбу по ложному следу. Тогда, казалось, мне это удалось,  а сегодня хочу, чтобы ВЫ прочитали это, да - многословное, но искреннее посвящение Федору Черенкову. Будем помнить!

Синдром Головина-Семёнова


(Рецидив одной болезни)