October 28th, 2011

летчик

(no subject)








* * *
Стекает за фрамугу
бесшумная вода.

У снящихся друг другу
нет выбора – куда

вернуться из полёта,
очнуться в череде,

свести ещё кого-то
с ума – к большой воде…


летчик

(no subject)








* * *
Точен вечности курок.

Узок музыки порог.

Ослеплённая следами
колея прямая:

вечность…
              музыка…
                        свиданье… –

глаз не поднимая.


летчик

Наталья Горбаневская












***

Выхожу с Восточного вокзала
и с восточным распростясь морозом.
Заумь − безумь, я уже сказала,
но она же, если хочет, розумь,

но она же мотыльком по розам,
утюжком по грёзам поизмятым,
вопреки угару и угрозам,
вопреки таблеткам сердцемятным,

вопреки самой себе... О заумь,
о Котаумь с зелеными глазаумь,
так дерзайся, только не слезайся
с поезда, где едешь в виде зайца.


***

Неистовствуй и истину гласи
так истово, как некогда, как встарь,
и помни, что веселие Руси −
ложить людей как жертву на алтарь.



дальше -
http://magazines.russ.ru/bereg/2011/33/go11.html
летчик

Дмитрий Машарыгин






Пишет masharigin (masharigin)
@ 2011-10-26 23:46:00

НЕ ИНОЕ ГОВОРЕНИЕ

«То, что я говорю, мне прости.
Тихо, тихо его мне прочти».
О.М.

Язык ГЛУБОКО ТАВТОЛОГИЧЕН. Это не следует понимать как какую-то концепцию или умозаключение человека, пришедшего к этому эмпирическим путём. Дело вообще не в человеке и его пути. Всё дело в том, что язык это огромный шар, живой шар, движущийся и расширяющийся исключительно по своим законам и синусоидам. И естественно, этот шар сообщается внутри самого себя. Он постоянно играет внутри себя и собой, потому что внутри языка множество живых целокупных единиц, взаимодействующих и обогащающихся друг другом. Это может быть звук в первой строке, а потом тот же звук в восьмой. Это может быть целая строка, полностью повторяющая предыдущую или последующую. В конце концов, мир, ограниченный лексиконом, то есть конечным набором слов, ищет выхода или входа (неважно) в мир, лексиконом не ограниченный. Я не знаю где он существует - в немом ядре или контурно-языковом вакууме - то есть за пределами шара-языка.
Почему я пишу о языке как о шаре. Всё очень просто. Когда я пишу стихотворение, я чётко вижу этот шар. Он находится у меня за плечами. Но я всё равно его вижу-ощущаю. Я ощущаю огромный органический шар с серебряными прожилками на чёрном. Также я вижу его в другом варианте, а именно в векторной графике. Ну это как объекты, нарисованные в программе corel. То есть чистые линии этого шара-существа. Я не хочу здесь всё сводить к визуализации. Хотя всё одно. И неотделимо от другого. Короче, эти чистые линии, то есть очень тонкие контуры на белом, сообщают мне, пишу я правду или нет. Правда, как это ни странно, есть органика.
Правда заключается не в том, что я сказал, что Серёжа дал по морде Косте, а на самом деле Костя вырубил Серёжу, а в букве, в звуке, в фонеме, солгать невозможно в конце строки в частице языка, ровно как в начале и везде. И правда этой самой частицы не граничит, а является в том числе и структурой меня как человеческого существа так, как если бы я был нарисован чистыми тонкими линиями на белом. Отсюда, наверное, и вытекает то, что язык ГЛУБОКО АНТРОПОЛОГИЧЕН. Язык есть Человек. То есть каждой буквой-фонемой-звуком мы пишем себя. Всё это, я думаю, и есть язык, не ограниченный лексиконом. То есть надязык, проявляющийся исключительно только в правде одной буквы языка, лексиконом ограниченного. Всё это говорит о том, что в языке есть тонкая прослойка сопряжения языка нелексического и лексического. Выявляется она в правде полного органического слияния человеческой структуры и структуры надязыковой в пределах языка или шума языка. Но чтобы добиться этой правды перед самим собой, нужно быть предельно откровенным перед самим собой даже в ущерб понравится это кому-то или нет. Даже в ущерб существующей эстетики времени, в котором эти стихи пишутся. Эстетика сменится другой эстетикой. И именно это сближает стихи с молитвой. То есть если по сути своей стихи и есть молитва или молитва как то, что вобрали в себя стихи, по крайней мере в физическом проявлении ритма как первичности (ну неважно), то здесь нас больше интересует не вопрос - а есть ли стихи молитва или что первичнее - а то какое место занимает здесь собственно человек. Почему в том варианте, когда я не могу солгать на звук или фонему, я не молюсь? Идёт глобальная исповедь, может быть самоисповедь, потому что я знаю, что если я солгу в букве-звуке-фонеме, язык меня дальше не пропустит, моя структура, являющаяся одним с языком, меня дальше не пропустит, и если я продолжу писать через неправду одной буквы, я или не смогу писать в желаемой мной структуре надязыка и меня как такового, или сам себя выдворю в пределы, скажем так, качества писания, в котором для меня лично это писание (писание стихов вообще) становится бессмысленным.
Возникает вопрос. Как определить - что правда, а что не - правда? В этом заключается огромная лёгкость. Если вглядеться, то правда самое лёгкое. Правда - это самопризнание. Нужно просто отрубить последствия правды, то есть мыслящиеся последствия правды, и сделать то, что ты чувствуешь в единице пишущегося. Здесь самоисповедь обретает чистый экзистенциальный смотр в себя и окружность себя. То есть ты шагаешь по струне правды. Ты не исповедуешься в грехах или прочих надуманных реалиях. Тут всё просто. Если твоё сознание захочет себя обмануть, что часто бывает, наступит тупик или писание в обманутом сознании.
Я здесь не говорю о множествах направлений, потому что во всех направлениях одно и тоже в плане правды (направлений в смысле разных измов). Неважно - в какой эстетике ты пишешь и в каком веке.
Далее. Бывает так, что когда пишешь стихотворение, ты вынужден сделать спотыкание. Ты вынужден мнимо сделать ошибку в плане звука. И это работает. То есть, человек, который читает твои стихи в плане звукописи и ему это нравится, тут же укажет самому себе на эту ошибку. Далее он увидит пространства, никак не оправданные тому, что он ожидал. Самое интересное, что ты специально делаешь и для самого себя тоже эти неоправданные пространства. Это не неправда. Правда в том, что когда ты пишешь стихи - ты сам становишься этими стихами. Или языком. Помнится я говорил о сообщающихся единицах шара-языка. О том, что они живые. Так вот, происходит это потому, что языку на протяжении многих тысяч лет надоедает быть идеальным звуком. Звук настолько идеален, что единицам нужно играть, резвиться. Они делают сознательные спотыкания. Они смеются. В моём случае это не настолько так. То есть существует ещё одна причина спотыкания (будь то звуковая или пространственная). Причина кроется в эволюционно-антропологическом механизме языка. То, что делают единицы со звуком, человек может творить с сознанием посредством игры единиц со звуком и пространством. Но для чего??? Человек, читающий или слушающий твои стихи, доходит до слухового спотыкания. Он понимает, что это ошибка. Если он знает, что у написавшего это стихотворение достаточно слуха, чтобы понять, что он облажался, значит должна быть причина неисправления ошибки. Человек начинает искать и вдруг видит всё стихотворение. Всю его эстетику. Весь его замысел. Он понимает, что ошибка была сделана ради обнажения целостности произведения. Он понимает, что левый мизинец на полмиллиметра длиннее чем правый. Он понимает, что ошибки неважны, потому что есть нечто больше всех ошибок, а именно Дух. Дух, вертикаль, сознание вообще, через которые человек возвращается к своим сущностным духу, вертикали и сознанию. И не только возвращается, а начинает работать в себе и собой. И именно здесь и творится внутренняя языковая эволюция. По-моему, в физике есть это понятие, почему малые тела движутся вокруг большего. Понятно, что из-за гравитации. Но как действует гравитация - каков её механизм. Почему они движутся? Потому что большее тело движется по немного более искривлённой траектории, чем движущиеся вокруг него. Искривление и есть суть гравитации. Спотыкание же фонем, а также неприуроченные ко внешней логике стихотворения буквенные пространства просвечивают для видящих топливный цилиндр, то есть стержень и дух всего стихотворения и просвечивание это может происходить только внутренней собственной работой, то есть полным интегрированием языка и духа человека. То есть взаимодействие единиц языка, его заигрывание с самим собой посредством (повторюсь) игры единиц, делают ЯЗЫК ГЛУБОКО КОМИЧНЫМ. Но комичность эта не на уровне остроумия человеческой речи, а на уровне соприкосновений материй языка. Может быть глупо, но как игра в ляпы детей, когда все смеются, соприкасаясь кожей.
Вот эти игры детей-единиц языка, то есть то, что творится посредством их как со стороны сущности языка, так и со стороны сущности человека, и даёт невероятный скачок сознания. Ну может быть не даёт, а сокрывает взять. И чтобы идти дальше через грубейшую ошибку, читающий человек просто обязан скинуть с себя привычные ассоциативные наслоения. К примеру, если написать слово ложбина в высоком штиле, то читатель, постоянно читающий современную поэзию, может рефлексировать это слово в вагина. Если он это сделает и закрепит это в своём сознании, он восторжествует, внутренне захохочет и если и дочитает до конца стихотворение, то только чтобы пресытить ещё более своё торжество иронии. Здесь кроется двойной гамбит так скажем. Потому я как автор если бы написал это слово, просто бы отсёк людей не у которых возникает подобная ассоциация, а которые не способны увидеть и даже не это, а не способны развоплотиться до равного пребывания в веществе поэзии. Развоплощение же огромный труд. Это труд абсолютного молчания и разговора с абсолютом. Но, если мы уж взяли, слово ложбина должна писаться при этом не для двойного гамбита, а в случае не иного говорения. Человеческая рефлексия (социальная, нравственная, краем эстетическая) и рефлексия поэтическая в чём-то, как это ни странно, соприкасаются. Поэтическая — не рефлексирует на человеческую. Просто человек сам себя может отрезать своей же собственной рефлексией на поэтическую рефлексию. Поэзия вертикальна, но при этом динамична до статики за счёт именно рефлексии. Это постоянное дробление в пределах самой себя, людей, которые пытаются её вместить, перерабатывание, перерабатывание, перерабатывание форм и всего человеческого, в том числе незначительной несоприродной поэтической рефлексии человеческой рефлексии — что какое-то там даже сознательное спотыкание — лишь трамлинчик для вовлечения человека на виток или очередной круг или ров шарового сознания. И здесь я опять очень чётко это вижу, что каждый круг — если соотнести его со строкой — может повториться. То есть повторится только форма круга, но не круг в шаре (его диаметр, мягкость, температура, население и проч.). И если это будет той же самой строкой (или набором букв) — ну понятно. Шаровая тавтология. И ещё раз. Для меня важна эта тавтология, потому что я думаю, что поэзия ни в коем случае не информативна в качестве новостного телеэфира. Люди, которые скажут обратное, просто либо стилизуют её под это либо ни черта не смыслят в поэзии (так бы мог сказать Буковски)).
И конечно же тавтология не должна быть приёмом. Я например, вообще не думая про неё, постоянно творим и творю её. Пишущему человеку никогда не должно быть скучно, потому что он взаимодействует с материями, которые серьёзны настолько, что являются полной противоположностью серьёзности.
Далее есть ещё один момент. Писание стихов без вообще сознательных трамплинов и спотыканий. Если это сравнить с кругами в шаре, то, я думаю, что это следующий меньший диаметром круг (то есть ближе к центру). Пишешь стихотворение без какого-либо спотыкания, с идеальным звуком (ну или идеальным настолько, насколько слышно), без даже каких-либо ложбин и всё в рифму и в ритм. Самая главная ошибка творцов заключается в попытке создать идеальное стихотворение. Со всех сторон. Но если стилизовать его под идеальное (я не говорю идеальное как у Гомера или девятнадцатого века; идеальное в рамках, в дыхании последних десятилетий) — так вот, если стилизовать его под идеальное, как проявится тогда смеющийся гул языка? Всё очень просто. Нужно использовать весь человеческо-языковой и социальный инструментарий для идеальности, чтобы к нему нельзя было подступиться. Вся фишка в том, что смеющийся гул — это ты сам. Человек, читающий или слушающий, всё равно поймёт, что его обманули. И это будет тот человек, который никогда не войдёт в поэзию и не станет в ряд перешёптывающихся единиц поэзии. Но всё это, естественно, делается не для отделения плёвел; всё это творится для абсолютно другого, все мной перечисленные слова — остаточные реакции и вызов оных. Просто почему-то так происходит. Мы не можем войти в поэзию и перестать существовать. Напротив. Мы становимся частицами поэзии — теми самыми перешёптывающимися единицами.
Судьба единиц в шаре НЕ и ПРЕДрешена. Предрешена тем, что они в шаре. И единственно этим. Как если бы человек был предрешён пребыванием на земле.
Но если языковая рефлексия — свойство и инструмент языка-поэзии, то то, через что человек может быть в неё постоянно вовлечён чаще во временном значении, является проблематикой поэзии и проблематикой вообще. Временном значении в смысле открывания новых страниц во времени и эстетике, что конечно же не может быть без вневременной платформы.
Проблематика, я думаю, это второе, что можно поставить после слова поэзия вообще или поэзия. Проблематика — это то, чем награждает поэзия. Ей срочно нужно решить что-то человеком. Разрешиться человеком в проблематике.
Проблематика вмещает также в себя современность. Я не думаю, что так называемая современная актуальная поэзия в чём-то отличается от поэзии других времён. Просто возникла другая проблематика, наросло критическое ДНК с последующими разворотами и проявлениями в культуре вообще. Проблематика, сколько бы раз я это слово не повторял, главное, что может выявить в поэзии человек. Я даже скажу так, проблематика не есть что-то существующее, что требует поэзия в себе открыть гению и чем шире, тем типа гениальнее, — нет, проблематика есть некий сплав, то, что выявляет человек в поэзии и поэзия в человеке. И далее. Отсюда следует, что истинный смысл всего писания — это выявление проблематики в себе как поэзии и наоборот. А проблематика очень многое в себя вмещает. Это и эстетика, и человеческая структура, и человеческая ДНК, и время. Я хочу сказать, что через проблематику человек приходит к своей единичности. Когда человек пишет стихотворение, истинный смысл в том, чтобы приблизиться к полному соответствию своей истинной структуры и своего истинного ДНК. То есть чтобы произошло это превращение поэзии в тебя как такового — настоящего, но самое интересное, что человек ведь не знает, кто он есть настоящий, но по мере этого превращения начинает сознавать себя всё чётче и чётче. Это можно сравнить, как это ни банально, с высечением человеческой формы из другой формы камня. Я вот например думал, как это Айги сразу начинает писать сообразно своей структуре, своему ДНК. Просто я всегда начинал писать стихотворение, когда читал другое стихотворение, то есть с близкой мне формы камня и уже потом к середине или не знаю с чего, моё ДНК требовало писать так, а не иначе. Я не мог сопротивляться. К опять же уже оговоренному ущербу качества и прочих вещей. Я выгравировывался из чужой формы. Только сейчас я понимаю, как произошло у Айги. Всё дело в том, что с какого-то момента при долгом писании можешь писать уже без взлётной полосы. То есть то, что возникало посередине, уже есть до начала и есть всегда и вообще. С самого начала стихотворения начинаешь решать проблематику путём всё более и более уплотнения и обнажения себя как языковой единицы. Звучит мерзко — языковой единицы. Но — это приводит и к некоторому смирению. Но на самом деле я так не думаю. Я знаю, что человек и язык в абсолютном своём значении почти равны. Почти — потому что человек больше. Не знаю, просто так это ощущается. Я даже вижу это. Человек, если представить себе библию как стихию, белая бумага и океан. И вот человек слева всей страницы, начинающейся со многих букв и первой на русском — В.